Баня

К ненастью у бабушки ломило спину. Лечилась она своеобразно - просила меня "потоптать". Бабушка становилась на четвереньки у дивана, я забирался ногами на ее спину и топтал. Старушка кряхтела и поворачивала то один, то другой бок. На два-три дня боли утихали, но наступал момент, когда надо было лечить спину всерьез. Тогда бабушка отправлялась в баню.

Баня была старая, в ней мылись еще колодники, которых в прошлом веке гнали в Сибирь через наш город. Топили ее углем два черных кочегара. Зимой баня парила, словно котелок с картошкой. Не только из трубы, но и из-под крыши, от окон валил белый пар. За сто лет банных трудов кирпичи отсырели и плохо держали тепло. Поэтому баню начинали топить еще с ночи.

Бабушка шла к открытию. Березовый веник торчал из ее самодельной сумки. В бане бабушка проводила целый день. И даже не просто в бане, а именно в парилке. До сих пор не понимаю, как выдерживало ее маленькое, сухонькое тело многочасовые истязания жарой и прутьями...

В этот день моей обязанностью было привести бабушку из бани. Поздним вечером я приходил в уже опустевший банный коридор, открывал дверь в женское отделение и, преодолевая желание заглянуть, кричал: "Тетенька, позовите бабушку Звереву!"

За дверью раздавался смех, потом выходила банщица и говорила: "Посиди, сынок, подожди. Твою бабушку только еще из парилки вывели..." Через полчаса выходила раскрасневшаяся помолодевшая бабушка, и мы шли домой. Спина после этого с месяц ее не донимала.

Без названия

Говорят, граждане, в Америке бани отличные. Туда, например, гражданин придёт, скинет бельё в особый ящик и пойдёт себе мыться. Беспокоиться даже не будет - мол, кража или пропажа, номерка даже не возьмёт. Ну, может, иной беспокойный американец и скажет банщику:


- Гут бай, дескать, присмотри.


Только и всего. Помоется этот американец, назад придёт, а ему чистое бельё подают - стираное и глаженое. Портянки небось белее снега. Подштанники зашиты, залатаны. Житьишко! А у нас бани тоже ничего. Но хуже. Хотя тоже мыться можно. У нас только с номерками беда. Прошлую субботу я пошёл в баню (не ехать же, думаю, в Америку), - дают два номерка. Один за бельё, другой за пальто с шапкой. А голому человеку куда номерки деть? Прямо сказать - некуда. Карманов нету. Кругом - живот да ноги. Грех один с номерками. К бороде не привяжешь. Ну, привязал я к ногам по номерку, чтоб не враз потерять. Вошёл в баню. Номерки теперича по ногам хлопают. Ходить скучно. А ходить надо. Потому шайку надо. Без шайки какое же мытьё? Грех один. Ищу шайку. Гляжу, один гражданин в трёх шайках моется. В одной стоит, в другой башку мылит, а третью левой рукой придерживает, чтоб не спёрли. Потянул я третью шайку, хотел, между прочим, её себе взять, а гражданин не выпущает.


- Ты что ж это, - говорит, - чужие шайки воруешь? Как ляпну, - говорит, - тебе шайкой между глаз - не зарадуешься.


Я говорю:


- Не царский, - говорю, - режим шайками ляпать. Эгоизм, - говорю, - какой. Надо же, - говорю, - и другим помыться. Не в театре, - говорю.


А он задом повернулся и моется. «Не стоять же, - думаю, - над его душой. Теперича, - думаю, - он нарочно три дня будет мыться». Пошёл дальше. Через час гляжу, какой-то дядя зазевался, выпустил из рук шайку. За мылом нагнулся или замечтался – не знаю. А только тую шайку я взял себе. Теперича и шайка есть, а сесть негде. А стоя мыться - какое же мытьё? Грех один. Хорошо. Стою стоя, держу шайку в руке, моюсь. А кругом-то, батюшки-светы, стирка самосильно идёт. Один штаны моет, другой подштанники трёт, третий ещё что-то крутит. Только, скажем, вымылся - опять грязный. Брызжут, дьяволы. И шум такой стоит от стирки - мыться неохота. Не слышишь, куда мыло трёшь. Грех один. «Ну их, - думаю, - в болото. Дома домоюсь». Иду в предбанник. Выдают на номер бельё. Гляжу - всё моё, штаны не мои.


- Граждане, - говорю. - На моих тут дырка была. А на этих эвон где.


А банщик говорит:


- Мы, говорит, за дырками не приставлены. Не в театре, - говорит.


Хорошо. Надеваю эти штаны, иду за пальтом. Пальто не выдают - номерок требуют. А номерок на ноге забытый. Раздеваться надо. Снял штаны, ищу номерок - нету номерка. Верёвка тут, на ноге, а бумажки нет. Смылась бумажка. Подаю банщику верёвку - не хочет.


- По верёвке, - говорит, - не выдаю. Это, - говорит, - каждый гражданин настрижёт верёвок - польт не напасёшься. Обожди, - говорит, - когда публика разойдётся - выдам, какое останется.


Я говорю:

- Братишечка, а вдруг да дрянь останется? Не в театре же, - говорю. - Выдай, говорю, по приметам. Один, - говорю, - карман рваный, другого нету. Что касаемо пуговиц, то, - говорю, - верхняя есть, нижних же не предвидится.


Всё-таки выдал. И верёвки не взял. Оделся я, вышел на улицу. Вдруг вспомнил: мыло забыл. Вернулся снова. В пальто не впущают.


- Раздевайтесь, - говорят.


Я говорю:


- Я, граждане, не могу в третий раз раздеваться. Не в театре, - говорю. - Выдайте тогда хоть стоимость мыла.


Не дают. Не дают - не надо. Пошёл без мыла. Конечно, читатель может полюбопытствовать: какая, дескать, это баня? Где она? Адрес? Какая баня? Обыкновенная. Которая в гривенник.


1924. М.М. ЗОЩЕНКО. Голубая книга.